Дочка — единственный на свете дорогой мне человек! — думал Иван Трофимович

Лариска была высокая, стройная, с розовым лицом и гладкими холеными руками. Казалось, она даже никогда не болела. Иван Трофимович — невысокий, сухой, с неровным цветом лица, с длинными пальцами, редкими, совсем седыми волосами производил впечатление человека изношенного, больного и очень уставшего. Когда Лариса и Иван Трофимович шли рядом, то слишком яркой и даже вызывающей казалась ее красота. Пока дочь была в институте, Иван Трофимович убирал квартиру, ходил в магазины, готовил обед.

Остальное время много читал и думал. Думал он о пройденной войне, о смерти жены, о Ларисе — единственном на свете дорогом ему человеке. Только вот общего языка с дочкой он найти не мог. Вернее, потерял его, и совсем недавно. Иван Трофимович привык думать о дочери как о ребенке и не заметил, как она выросла и превратилась в красивую капризную женщину. Иногда Иван Трофимович с болью замечал, что Лариса стесняется его. Компании у дочери собирались шумные и веселые. Иван Трофимович радостно встречал ребят, накрывал на стол.

И лицо его расцветало счастливой улыбкой, когда кто-нибудь из Ларискиных друзей спрашивал: — А Иван Трофимович где? Лариса, зови его к столу. Она передергивала круглыми плечами и, войдя к отцу в комнату, как бы невзначай роняла: — Тебя зовут. — И прибавляла тихо: — Ты бы хоть рубашку приличную надел, а то перед людьми неудобно. Иван Трофимович старался не замечать ее тона, быстро надевал белую рубашку, серый пиджак со множеством орденских колодок и выходил к ребятам.

— Садитесь, Иван Трофимович, — встречали его и освобождали место за столом. — Я здесь с краю присяду, ребятки. А то на кухне что понадобится. — А Лариса на что? — протестовали гости и усаживали его к торцу стола — на самое почетное место. Сначала он чувствовал себя неуютно под насмешливым взглядом дочери, но, выпив рюмку вина, оживлялся. — Иван Трофимович, расскажите про войну, — просили ребята.

— Да что про нее рассказывать? Давно ведь кончилась, — говорил он, словно оправдываясь. Но глаза его вдруг синели, лицо молодело, и он рассказывал. Рассказывал о том, как начал войну сержантом, три раза был ранен. Ребята замолкали, и каждый где-то в глубине души завидовал Ивану Трофимовичу и удивлялся — человек рассказывал о самом страшном в своей жизни, а делал это так, словно вспоминал самое счастливое время.

Да для него то время и было самое счастливое. То была его молодость. Лариса скучающе смотрела в одну точку, словно хотела сказать: — Ну, завелся… Сколько можно об одном и том же? Иван Трофимович замечал это и говорил, глядя на дочь: — Самое интересное было, когда дочка моя родилась… Я тогда в госпиталь попал. Документы мои пропали. А в части ошибка вышла. Решили, что я без вести пропал. Ну и послали моей Вареньке извещение.

Она как получила его, так и родила. Преждевременно. Я из госпиталя выписался — и домой на побывку, а в люльке девочка плачет. Ей уже четыре месяца было… Ну, а потом снова на фронт… Лариса вставала, выходила на кухню и говорила оттуда, пытаясь скрыть раздражение: — Хватит, папа! Слишком грустную тему ты выбрал! — Правда, ребята, хватит. А то больно уж я разговорился. Вы тут веселитесь, а я отдохну пойду, — смущенно говорил Иван Трофимович, постарев в одну минуту, неловко поправлял пиджак и уходил в свою комнату.

За стеной сразу забывали о его существовании, оживлялись, начинали, как говорила Лариска, травить анекдоты, включали музыку. Иван Трофимович слышал звон рюмок, мерное пошаркивание ног о пол и садился к окну. Здесь был его, никому недоступный мир. За окном мчались автомобили, торопились по делам люди. Он открывал форточку, и все оживало. Лицо его сразу менялось и принимало какое-то возвышенное выражение.

А когда кончались занятия в школах и на улицах становилось шумно, Иван Трофимович вздыхал, доставал из стола цветную бумагу, клей, ножницы и начинал клеить елочные игрушки. Если за этим занятием его заставала дочка, она сердилась, передергивала плечами и говорила: — Что за глупости, папа! Занялся бы чем-нибудь полезным, чем без толку на пенсии сидеть. — И даже времени на настоящую нотацию не находила. Только раз Иван Трофимович осмелился и сказал дочери: — Эх, дочка! Я-то всю жизнь прожил. А вот на тебя удивляюсь— черствый у тебя характер. В кого только? Ведь Варенька совсем не такая была. От этих слов в глазах ее появилось какое-то новое выражение.

Они стали беспомощными и похожими на отцовские. Тогда Ивану Трофимовичу показалось, что она напустила на себя эту холодность и небрежность. На нее сильно подействовало слово «Варенька». Несколько дней подряд она была нежна к отцу, возвращалась из института рано, целовала Ивана Трофимовича в колючие щеки и рассказывала о своих делах. Иван Трофимович торопился накормить дочь, рассказывал о своих нехитрых новостях, а по вечерам приглашал фронтовых друзей. И Лариса сидела рядом и была очень похожа на мать. В такие дни у Ивана Трофимовича не болело сердце, и ему казалось, что жизнь его еще долго не кончится, что он всем еще нужен.

Но в такие дни у него появлялся и страх — в доме может появиться зять. И зять появился. В четверг вечером Лариса пришла с высоким темноволосым парнем. — Это мой жених, — покраснев, сказала она. — Познакомься, папа. — Сергей, — представился парень и крепко пожал руку Ивана Трофимовича. У Ивана Трофимовича вдруг заныло сердце. — Я сегодня Ларисе предложение сделал, — сказал Сергей. — Хотим с вами посоветоваться. Иван Трофимович растерялся, стал говорить какие-то ненужные слова, пошел в свою комнату, надел белую рубашку, положил под язык таблетку валидола, постоял с минуту, пытаясь успокоиться. Лариска накрыла на стол и сидела напротив Сергея. Иван Трофимович опять увидел, какая красавица у него дочь, и со страхом понял, что теряет ее.

— Садитесь, Иван Трофимович, — пригласил Сергей. Иван Трофимович молча сел, не зная, радоваться ему или огорчаться, словно застыл в ожидании. Все трое молчали. Первым заговорил Сергей: — Скажите же свое решающее слово. Ведь без вас тут никак нельзя. — Не волнуйся, папа, — обронила Лариса, смущенно глядя на отца. — Да я что… Мое дело десятое… — начал Иван Трофимович, Сергей вдруг улыбнулся, хорошо и откровенно. — Не бойтесь, батя. Я Ларису люблю. Мы ведь давно знакомы. Это она все виновата — прятала меня от вас…

Иван Трофимович увидел улыбку Сергея, его добрые глаза, и весь он открылся навстречу этому чужому человеку. — Раз так, желаю счастья! —торжественно сказал он, подняв рюмку и ощутив свою необходимость этим двум людям. — У меня одно условие, — заключил он, — чтобы жили у меня. Никуда вас не отпущу. Свадьба была небольшая. Набралось человек двадцать. Новые родственники понравились Ивану Трофимовичу. Отец и мать Сергея — седые, статные — смотрели друг на друга с нежностью и все восхищались Ларисой. Весь вечер Иван Трофимович разговаривал с отцом Сергея. Они говорили о войне, вспоминали молодость.

Лариска иногда подходила к отцу и, обняв его сзади за плечи, затихала. Иван Трофимович чувствовал ласку дочери, ловил на себе добрый взгляд Сергея — и в сердце его поселялось прочное ощущение какого-то нового счастья. Окончилась свадьба, началась будничная жизнь. Молодые поселились у него. Забот прибавилось. И он был рад этому. Только клеить игрушки стало совсем некогда. А молодые жили своей жизнью и совсем не собирались пускать в нее отца. Иван Трофимович думал, что это временно, что не привыкли они еще, что стесняются. Но прошло два месяца, и он почувствовал, что ничего в его жизни не изменилось, что он лишний и что его существование совсем не интересует молодых.

Сергей иногда хлопал его по плечу и мимоходом спрашивал: — Ну, как дела, батя? Ивана Трофимовича коробило от этих слов. Он быстро уходил в свою комнату и подолгу лежал на кровати, глядя в потолок. Сердце его стало болеть не на шутку. Все чаще ворочалось оно в груди, как острый камушек, не давая покоя. Иногда вечерами, соскучившись по молодым, Иван Трофимович входил в их комнату. Сергей и Лариска быстро отскакивали друг от друга, рассаживаясь по разным углам, словно подчеркивая этим, что отец мешает им даже в такие минуты. Иван Трофимович смущался и уходил. И то ощущение своей необходимости, которое пришло к нему при первой встрече с Сергеем, исчезло навсегда. Только одной надеждой жил Иван Трофимович — он ждал внука.

Но никаких признаков не видел и однажды отважился спросить: — Сережа, а внуком-то меня когда побалуете? Пока жив — помогу. Одним ведь трудно будет… — Сергей посмотрел на Лариску и ничего не ответил. Она удивленно подняла брови и небрежно бросила: — Что ты, папа! Это же несовременно! Да и к чему нам на себя такую обузу вешать? Нам еще пожить охота… — А-а-а… — протянул Иван Трофимович, сник и все-таки сказал: —Вот ты для нас с Варенькой не обузой, а радостью была. — Ладно, батя, оставим этот разговор до лучших времен, — примирительно сказал Сергей. Иван Трофимович что-то пробормотал и ушел в свою комнату.

Радовался Иван Трофимович одному — между собой молодые жили хорошо. По вечерам в их комнате звучал магнитофон с английской речью. Они дружно повторяли незнакомые картавые слова, сидя в обнимку на диване. Зачастую их не бывало дома — ходили в кино и театры. Приближалась весна. Иван Трофимович впервые не ощущал прихода всегда такой долгожданной весны. Он жил в предчувствии чего-то неотвратимого и понимал, что в этом виновато больное сердце. По ночам оно гулко и неровно стучало в грудь. На рассвете немного успокаивалось и потом весь день больно кололо в лопатку, мешая глубоко дышать.

Иван Трофимович незаметно для себя стал подытоживать свою жизнь. О молодых он теперь совсем не думал. Он отошел от всего обыденного и словно готовился к празднику — ходил торжественный и носил пиджак с планками. Молодые удивлялись и подтрунивали над ним. Но Иван Трофимович не замечал этого и все о чем-то усиленно размышлял. В четверг вечером Лариса с Сергеем пришли поздно. Иван Трофимович слышал, как они улеглись спать, долго шептались, потом все стихло. Иван Трофимович распахнул окно. В комнату ворвался свежий пьянящий воздух, заполнив все какой-то удивительной радостью.

Иван Трофимович долго смотрел в темный прямоугольник окна и незаметно уснул. Проснулся он оттого, словно его кто-то сильно ударил в грудь. Он успел увидеть за окном яркое синее небо и бьющие откуда-то снизу лучи солнца. Сердце его словно перевернулось в груди и стало медленно затихать. Иван Трофимович попытался встать, но не смог. Лицо его побелело, и он медленно вытянулся на кровати. Лариска с Сергеем проснулись от тишины в квартире. Это было непривычно. Обычно отец будил их рано и гремел на кухне посудой. — Сережа, проспали! — взвизгнула Лариса и вскочила с кровати. — Видно, папа ушел куда-то.

Они второпях позавтракали и стали одеваться. И вдруг Лариса увидела, что пальто отца висит на месте, а под вешалкой стоят его ботинки. Ей стало не по себе. Она тихо охнула и вбежала в комнату Ивана Трофимовича. Сергей услышал крик жены и сразу все понял. Он стал звонить своим родителям и еще куда-то. Через час стали приходить люди. Она ходила по квартире, не говоря ни слова. — Лариса, ну успокойся немного, ну хоть скажи что-нибудь, — тихо просил ее Сергей. Но она только молча мотала головой. Лариска не плакала и ничего не говорила, только все ходила по квартире, с силой сжав виски бледными руками. Она вошла в комнату отца и открыла ящик письменного стола.

Среди множества бумажных игрушек стояли маленькие детские туфельки с красными шнурками. Лицо вспыхнуло, словно обожженное ушедшей отцовской любовью, о которой она никогда не думала, которой никогда не замечала. Лариса поняла необратимость того, что произошло. Сергей подошел к ней, обнял за похудевшие плечи и стал гладить по волосам. И вдруг ошеломляющая душу нежность обрушилась на нее. Лариса крепко обняла мужа, затихла и словно в каком-то испуге поняла, что может потерять и его. Она подумала, что совсем скоро в комнате отца должен появиться новый маленький человек, который продолжит жизнь ее, Сергея и Ивана Трофимовича.

Источник

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Дочка — единственный на свете дорогой мне человек! — думал Иван Трофимович